Мои лагеря. Часть третья: Имени Гагарина
Mar. 2nd, 2026 08:30 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
ya_institutkaЛагерь был таки не совсем “взаправдашним”: от того, про который сестра Лена рассказывала с восторгом, и куда пионеркой отправляли ее каждое лето, отличался наш тем, что находился в черте города. Если конкретно, он располагался между микрорайонами Ремзавода и Дубков, в лесопарковой зоне, прямо за кинотеатром “Мир”. Любой из нас мог оттуда добраться до дома минут за пять или за тридцать, в зависимости от места жительства, и эта досягаемость понижала статус “взаправдашности”, напоминала “площадку”, откуда можно было бы, хоть и под страхом дисциплинарного взыскания, в любой момент удрать домой.
В доказательство самому первому утверждению о том, что все мое детство прошло под знаком (а ну-ка, кто вспомнит, каким?) — носил этот лагерь имя выдающегося первого космонавта и дизайн имел с соответствующей тематикой: галерея портретов советских летчиков-космонавтов, макет ракеты “Восток-1” в полный рост (если уж не самого корабля, то его пассажира, как минимум), круглая столовая, сконструированная в форме — то ли летающей тарелки, то ли планеты Сатурн. Тематику космоса дополнял забор с колючей проволокой, за которым располагалась казармы ракетной дивизии.
Почти из любой точки лагеря можно было видеть три действующих локатора, по крайней мере один из них постоянно вращался, искал что-то, должно быть, в “открытом космосе”. Еще слух ходил (хотя он не проверен), будто ракетчики там проводили какие-то испытания, в результате чего близлежащая территория — лес и лагерь Гагарина подвергались радиоактивному облучению. Потому-то и росли (поговаривали люди добрые) в том лесу боровики таких крупных размеров, что одним грибом можно было накормить целый отряд пионеров. Как сейчас помню (не выдумываю, не вру): бежит отряд из лесу, лица радостно-возбужденные, впереди всех вожатая — красавица рыжая, коса — аж до ж.. ниже талии, а в руках у нее (в обеих руках, не в одной) та-акой гриб, такой гри-ииб, бля… Прямо не гриб, а полено в шляпе-федоре.
Земляника тоже особенно крупная в лесу том росла. В общем, все было в масштабах космических: пять ягод — уже пригоршня. Собирали ее мы охотно и немытую лопали.
Наш отряд назывался “Ракета”. А может, “Планета”? Не помню. Названия отрядов, выгравированные на корпусах, не менялись в том лагере никогда, повторялись из смены в смену. Всего их было девять, будто задумали так по числу планет Солнечной системы, в которую еще Плутон входил тогда. Но отряды названий планет не носили. Почему, интересно? Может, названиям планет не хватало идейной направленности: все же их называли именами богов древнеримских, тогда как пионерлагеря и отряды в те годы представляли собой “чистые” символы, без “божественной” подоплеки: “Юность”, “Звездочка”, “Алые Паруса”, “Красные Следопыты”, имени Павлика Морозова или Ульяны Громовой, а не богини любви — Венеры какой-нибудь. Я тут недавно бессонницей маялась, вспоминая названия отрядов в “Гагарине”: первый, то есть для самых старших пионеров и частично уже комсомольцев, назывался “Космос”, второй — “Орбита”, третий… Тут я безбожно совру, если у каждого “вспомню” название. Были там среди прочих, кажется, “Спутник”, “Восток-1”, “Комета” и т.д. и т.п... Младший — “Солнышко”. Веру могли бы в него определить, как и прочих салаг семи/восьмилетних, да со мною, пожалуй, разлучать не хотели.
“Ракета” (пусть будет “Ракетой” в моих мемуарах), то есть отряд номер восемь находился совсем рядом с “Солнышком”, и пионеры шестого отряда нас, конечно, считали салагами, а заодно — всех октябрят из седьмого. У прочих отрядов, даже у “Солнышка”, были отдельные павильоны (корпуса “павильонами” называли там, почему — объясню чуть позже) — только наши два (седьмой и “Ракета”) делили один, словно сирые. В павильонах других отрядов имелись отдельные спальни для девочек и мальчишек, только в нашем — два помещения, длинные, словно казармы, предназначались под общие палаты: с одного конца (и главное, ближе к дверям) девочки, а с другого — мальчишки. Когда мы перед сном раздевались, они мимо шагали и зырили. Если это достоинство девичье не унижало, то уж в любом случае нас низводило опять же на уровень детского сада. Спали в одном помещении с нами (как и в старших отрядах впрочем) одна вожатая и одна воспитательница (педагоги-мужчины были всегда в дефиците). По вечерам нам объявляли отбой на целый час раньше старших отрядов, в тихий час педагоги бдили, чтобы мы обязательно спали, и чтоб между койками ни-ка-ких разговорчиков! Посещение спален во время, отведенное не для сна, а для бодрствования, категорически запрещалось, дабы мы не топтали полы, вымытые “дежурными”, и чтобы не мяли аккуратно застеленных коек с простынями, уложенных “уголком” поверх байковых одеял. Вещей в спальнях вообще никаких не хранилось: вся одежда, помимо той, в которую мы были одеты, находилась в чемоданах, запертых в специальных чуланчиках, и чтобы взять что-нибудь из своего чемодана, требовалось разрешение вожатой или воспитательницы. Даже тумбочки для туалетных принадлежностей и хранения продовольственных передач от родителей находились не в спальнях, а на крытой веранде — общей на оба отряда. И дабы толпу там не создавать, заставляли нас педагоги проводить все время “на воздухе”, то бишь перед павильоном, не отходить от “своей территории” без их позволения.
К территории, позади каждого павильона, прилагалась “умывальня” с дюжиной рукомойников и цинковой раковиной-корытом. Целой дюжине октябрят в отведенное по режиму дня время там места хватало мыть руки, лицо, ноги на ночь, стирать запасные трусы. Воспитательница — ее звали Нелли Иссаковна (sic!) - (имя я зрительно помню из какой-то записки) — то и дело капала на мозги: “Девочки, я опять что ли вам должна напоминать, чтобы вы постирали трусики? Постирайте трусики, девочки! Вы же де-ееевочки…” — тут звучала бы присказка “ёб-вашу-мать!” прямо в рифму с “напоминать”, но Нелли Иссаковна все ж кончала, небось, педагогический. Мы стирали трусы, носовые платки, белые гольфы холодной водой из рукомойников. Кто хотел, там и зубы чистил — даже я как-то раз невзначай полкорыта засыпала “Жемчугом”.
(Фото из интернета, то у нас умывальник был очень похожий.)
Сортир тоже был свой у каждого павильона — деревянный, но даже для двух наших сирых отрядов — с полной ответственностью перед гендерными различиями, имел два входа под буквами “М” и “Ж”. О том, как выглядел лагерный туалет эпохи СССР, знают, наверное, даже родившееся в Перестройку: унитазов там не имелось — лишь круглые дырки в ряд штук по семь. Между дырками не было перегородок, не считая одной — разделяющей “М” от “Ж”, и в ней тоже дырки проделывались, чтоб любой, кому не хватало жоп и писек на своей стороне, мог подглядывать на противоположной. Туалетной бумаги там не наличествовало: ни детских рисунков, снятых со стендов прошедших конкурсов, ни даже страниц “Пионерской Правды” порезанной на квадратики, — каждый должен был приносить свои материалы.
Самым правильным и приятным из всех “удобств”, закрепленных за каждым корпусом, все же были качели, да к тому же в ассортименте: и подвесные-обычные, и доски-балансиры, и качалки с лавочками по обе стороны, на каждой из них умещались по три пионера примерно или по четверо октябрят. Вся “романтика” лагеря, к которой я так после слов сестры Лены стремилась, в нашем лишь на качелях себя проявляла: когда по одну сторону качалки садились девочки, по другую — мальчишки. Как случилось, что в первый же день оказались мы с Верой в таком “романтическом ангажементе” с четырьмя-шестью пацанами, я не помню, конечно. Зато память меня не подводит в событии, которое за сим последовало. Слово за слово — и мы всей гурьбой уже слезли с качелей, прошли мимо корыта с его рукомойниками, миновали сортир — и очутились на опушке леса.
Кажется, мы искали змею. Ну, обычное ж дело среди “юных натуралистов”: стоило в пионерлагерь прибыть — так кому-то змея понадобилась. Не знаю, водились ли змеи в лесу, то ужей было там до хренища. Впрочем, вряд ли кто из нас, городских, восьми/девятилетних знал разницу между ужом и гадюкой.
Поиски нужной змеи завели нас с опушки — сперва на лесную полянку. А затем кто-то вспомнил, что в лагере скоро ужин: макароны по-флотски, компот из сухофруктов... Забыв о змее на какое-то время, мы двинули дружно, как нам казалось, назад — к сортиру-корыту-качелям, но оказались, наоборот, средь высоких деревьев, закрывающих пышными кронами свет вечернего неба — то есть в самой глуши чужого леса… таящего в себе страхи и ужасы с ведьмами, лешими, кащеем бессмертным и вием… кишащего опасными змеями.
В отсутствие своих фотографий, которыми я могла бы проиллюстрировать эти рассказы, а также в качестве дополнительного бонуса, прилагаю фото совсем другого лагеря, ничем не хуже (или не лучше) нашего наверняка - там мой папаша работал летом, играл на гармошке, как крокодил Гена. Кстати он очень любил это дело. (Я имею ввиду лагеря.)
(Источник: журналilfasidoroff , 6 октября 2020)
В доказательство самому первому утверждению о том, что все мое детство прошло под знаком (а ну-ка, кто вспомнит, каким?) — носил этот лагерь имя выдающегося первого космонавта и дизайн имел с соответствующей тематикой: галерея портретов советских летчиков-космонавтов, макет ракеты “Восток-1” в полный рост (если уж не самого корабля, то его пассажира, как минимум), круглая столовая, сконструированная в форме — то ли летающей тарелки, то ли планеты Сатурн. Тематику космоса дополнял забор с колючей проволокой, за которым располагалась казармы ракетной дивизии.
Почти из любой точки лагеря можно было видеть три действующих локатора, по крайней мере один из них постоянно вращался, искал что-то, должно быть, в “открытом космосе”. Еще слух ходил (хотя он не проверен), будто ракетчики там проводили какие-то испытания, в результате чего близлежащая территория — лес и лагерь Гагарина подвергались радиоактивному облучению. Потому-то и росли (поговаривали люди добрые) в том лесу боровики таких крупных размеров, что одним грибом можно было накормить целый отряд пионеров. Как сейчас помню (не выдумываю, не вру): бежит отряд из лесу, лица радостно-возбужденные, впереди всех вожатая — красавица рыжая, коса — аж до ж.. ниже талии, а в руках у нее (в обеих руках, не в одной) та-акой гриб, такой гри-ииб, бля… Прямо не гриб, а полено в шляпе-федоре.
Земляника тоже особенно крупная в лесу том росла. В общем, все было в масштабах космических: пять ягод — уже пригоршня. Собирали ее мы охотно и немытую лопали.
Наш отряд назывался “Ракета”. А может, “Планета”? Не помню. Названия отрядов, выгравированные на корпусах, не менялись в том лагере никогда, повторялись из смены в смену. Всего их было девять, будто задумали так по числу планет Солнечной системы, в которую еще Плутон входил тогда. Но отряды названий планет не носили. Почему, интересно? Может, названиям планет не хватало идейной направленности: все же их называли именами богов древнеримских, тогда как пионерлагеря и отряды в те годы представляли собой “чистые” символы, без “божественной” подоплеки: “Юность”, “Звездочка”, “Алые Паруса”, “Красные Следопыты”, имени Павлика Морозова или Ульяны Громовой, а не богини любви — Венеры какой-нибудь. Я тут недавно бессонницей маялась, вспоминая названия отрядов в “Гагарине”: первый, то есть для самых старших пионеров и частично уже комсомольцев, назывался “Космос”, второй — “Орбита”, третий… Тут я безбожно совру, если у каждого “вспомню” название. Были там среди прочих, кажется, “Спутник”, “Восток-1”, “Комета” и т.д. и т.п... Младший — “Солнышко”. Веру могли бы в него определить, как и прочих салаг семи/восьмилетних, да со мною, пожалуй, разлучать не хотели.
“Ракета” (пусть будет “Ракетой” в моих мемуарах), то есть отряд номер восемь находился совсем рядом с “Солнышком”, и пионеры шестого отряда нас, конечно, считали салагами, а заодно — всех октябрят из седьмого. У прочих отрядов, даже у “Солнышка”, были отдельные павильоны (корпуса “павильонами” называли там, почему — объясню чуть позже) — только наши два (седьмой и “Ракета”) делили один, словно сирые. В павильонах других отрядов имелись отдельные спальни для девочек и мальчишек, только в нашем — два помещения, длинные, словно казармы, предназначались под общие палаты: с одного конца (и главное, ближе к дверям) девочки, а с другого — мальчишки. Когда мы перед сном раздевались, они мимо шагали и зырили. Если это достоинство девичье не унижало, то уж в любом случае нас низводило опять же на уровень детского сада. Спали в одном помещении с нами (как и в старших отрядах впрочем) одна вожатая и одна воспитательница (педагоги-мужчины были всегда в дефиците). По вечерам нам объявляли отбой на целый час раньше старших отрядов, в тихий час педагоги бдили, чтобы мы обязательно спали, и чтоб между койками ни-ка-ких разговорчиков! Посещение спален во время, отведенное не для сна, а для бодрствования, категорически запрещалось, дабы мы не топтали полы, вымытые “дежурными”, и чтобы не мяли аккуратно застеленных коек с простынями, уложенных “уголком” поверх байковых одеял. Вещей в спальнях вообще никаких не хранилось: вся одежда, помимо той, в которую мы были одеты, находилась в чемоданах, запертых в специальных чуланчиках, и чтобы взять что-нибудь из своего чемодана, требовалось разрешение вожатой или воспитательницы. Даже тумбочки для туалетных принадлежностей и хранения продовольственных передач от родителей находились не в спальнях, а на крытой веранде — общей на оба отряда. И дабы толпу там не создавать, заставляли нас педагоги проводить все время “на воздухе”, то бишь перед павильоном, не отходить от “своей территории” без их позволения.
К территории, позади каждого павильона, прилагалась “умывальня” с дюжиной рукомойников и цинковой раковиной-корытом. Целой дюжине октябрят в отведенное по режиму дня время там места хватало мыть руки, лицо, ноги на ночь, стирать запасные трусы. Воспитательница — ее звали Нелли Иссаковна (sic!) - (имя я зрительно помню из какой-то записки) — то и дело капала на мозги: “Девочки, я опять что ли вам должна напоминать, чтобы вы постирали трусики? Постирайте трусики, девочки! Вы же де-ееевочки…” — тут звучала бы присказка “ёб-вашу-мать!” прямо в рифму с “напоминать”, но Нелли Иссаковна все ж кончала, небось, педагогический. Мы стирали трусы, носовые платки, белые гольфы холодной водой из рукомойников. Кто хотел, там и зубы чистил — даже я как-то раз невзначай полкорыта засыпала “Жемчугом”.
(Фото из интернета, то у нас умывальник был очень похожий.)
Сортир тоже был свой у каждого павильона — деревянный, но даже для двух наших сирых отрядов — с полной ответственностью перед гендерными различиями, имел два входа под буквами “М” и “Ж”. О том, как выглядел лагерный туалет эпохи СССР, знают, наверное, даже родившееся в Перестройку: унитазов там не имелось — лишь круглые дырки в ряд штук по семь. Между дырками не было перегородок, не считая одной — разделяющей “М” от “Ж”, и в ней тоже дырки проделывались, чтоб любой, кому не хватало жоп и писек на своей стороне, мог подглядывать на противоположной. Туалетной бумаги там не наличествовало: ни детских рисунков, снятых со стендов прошедших конкурсов, ни даже страниц “Пионерской Правды” порезанной на квадратики, — каждый должен был приносить свои материалы.
Самым правильным и приятным из всех “удобств”, закрепленных за каждым корпусом, все же были качели, да к тому же в ассортименте: и подвесные-обычные, и доски-балансиры, и качалки с лавочками по обе стороны, на каждой из них умещались по три пионера примерно или по четверо октябрят. Вся “романтика” лагеря, к которой я так после слов сестры Лены стремилась, в нашем лишь на качелях себя проявляла: когда по одну сторону качалки садились девочки, по другую — мальчишки. Как случилось, что в первый же день оказались мы с Верой в таком “романтическом ангажементе” с четырьмя-шестью пацанами, я не помню, конечно. Зато память меня не подводит в событии, которое за сим последовало. Слово за слово — и мы всей гурьбой уже слезли с качелей, прошли мимо корыта с его рукомойниками, миновали сортир — и очутились на опушке леса.
Кажется, мы искали змею. Ну, обычное ж дело среди “юных натуралистов”: стоило в пионерлагерь прибыть — так кому-то змея понадобилась. Не знаю, водились ли змеи в лесу, то ужей было там до хренища. Впрочем, вряд ли кто из нас, городских, восьми/девятилетних знал разницу между ужом и гадюкой.
Поиски нужной змеи завели нас с опушки — сперва на лесную полянку. А затем кто-то вспомнил, что в лагере скоро ужин: макароны по-флотски, компот из сухофруктов... Забыв о змее на какое-то время, мы двинули дружно, как нам казалось, назад — к сортиру-корыту-качелям, но оказались, наоборот, средь высоких деревьев, закрывающих пышными кронами свет вечернего неба — то есть в самой глуши чужого леса… таящего в себе страхи и ужасы с ведьмами, лешими, кащеем бессмертным и вием… кишащего опасными змеями.
В отсутствие своих фотографий, которыми я могла бы проиллюстрировать эти рассказы, а также в качестве дополнительного бонуса, прилагаю фото совсем другого лагеря, ничем не хуже (или не лучше) нашего наверняка - там мой папаша работал летом, играл на гармошке, как крокодил Гена. Кстати он очень любил это дело. (Я имею ввиду лагеря.)
(Источник: журнал
ilfasidoroff , 6 октября 2020)
no subject
Date: 2026-03-03 04:34 am (UTC):(
no subject
Date: 2026-03-05 04:55 pm (UTC)no subject
Date: 2026-03-05 05:38 pm (UTC)Даже в Припяти лагеря детские были (что вобще преступление, я считаю). Но меня там не было, поэтому ничего не расскажу. В Мелитополе была. Одну смену продержалась, потом недели две сажу отхаркивала.
no subject
Date: 2026-03-05 06:16 pm (UTC)В 1986м я уже была студенткой и сама работала вожатой (к слову, старшей, и это хорошо, т.к. чересчур близко к детям меня допускать чревато - не люблю я их, особенно в больших количествах).
Ну так вот, на противоположном от нашего пионерлагеря берегу озера все 3 смены отдыхали дети из Беларуси. Не помню точно, из какой области, какого города, там уровень радиации вроде был не самый высокий. Было так здорово вечерами слушать, как на другом берегу те дети пели... Беларусы прекрасные певуны вообще-то, как и украинцы. А потом, года 2 спустя узнала от знакомых, которые вожатыми работали в лагере на том берегу. Где-то 90% из тех детей и сопровождающих их взрослых уже не было в живых.
no subject
Date: 2026-03-05 06:28 pm (UTC)А ещё я в Будапеште Queen живьём послушала. Вот.
Не было бы счастья...
no subject
Date: 2026-03-06 03:47 pm (UTC)no subject
Date: 2026-03-03 07:28 am (UTC)no subject
Date: 2026-03-05 05:00 pm (UTC)В лагерях, где мне приходилось бывать (чуть позже и работать) по утрам обычно будил горн, чаще всего в записи, на пластинке через репродукторы, чтобы не фальшиво. Ну еще, помню, в одном из лагерей ходил по корпусам будить физрук Миша. Дети особенно в старших отрядах просыпались с большим трудом, так он ходил по корпусам и кричал им: "Кто сейчас же не встанет, тот будет иметь дело со мной!!!" Сам был подростком еще, и почему-то думал, что пацаны из старших отрядов, которые его моложе были от силы на 2-3 года, должны были его бояться.
no subject
Date: 2026-03-05 05:04 pm (UTC)no subject
Date: 2026-03-05 06:09 pm (UTC)no subject
Date: 2026-03-05 06:13 pm (UTC)no subject
Date: 2026-03-05 06:18 pm (UTC)no subject
Date: 2026-03-05 06:18 pm (UTC)no subject
Date: 2026-03-03 10:54 pm (UTC)no subject
Date: 2026-03-05 05:01 pm (UTC)no subject
Date: 2026-03-05 05:57 pm (UTC)Но Вы здорово пишете)
no subject
Date: 2026-03-05 06:08 pm (UTC)