ya_institutka | Recent Entries

Кто-нибудь из рожденных в СССР еще помнит серванты? Которые где-то в 60-х пришли на смену этажеркам и слоникам на комодах, но стали менее актуальными с появлением “стенок” — писка моды конца семидесятых годов? В отличие от своих старших (и куда более долговечных) собратьев — буфетов, серванты могли хранить в себе не только продукты, тарелки, стаканы и ложки, но также посуду особую: хрусталь и сервизы “для гостей”, вазочки и фарфоровые фигурки, расставленные красиво, напоказ за стеклянными створками, а за непрозрачными могло в них храниться все, что угодно, в непроизвольном порядке (или вообще без него):( Read more... )

А с Людой Смирновой мы подружились на почве проблем со здоровьем. У меня-то они возникать начали от питания неправильного: со школьных обедов сбегала, жила “всухомятку”, то есть, в основном, пряниками и карамелью, что бабушка приносила с церковного кануна (специального столика в храме, куда прихожане складывали поминальные гостинцы) – бабушка называла его “панихидником”, и в ее вместительной сумке никогда не случалось недостатка от тех подношений: весь церковный хор греб с “панихидника” кучами, а она хуже всех что ли… Ожидаемые гостинцы поставлялись нам с Верой в щедрых количествах, но притом не всегда “первой свежести” – впрочем я-то что в свою пионерскую бытность (то есть даже еще в октябрятскую) слишком мало что в “свежестях” понимала – в результате: сперва зубной кариес, затем острый гастрит, перешедший в хронический. Только эти болезни все равно, что “цветочки”, по сравнению с ужасными “ягодками” бедной Люды Смирновой.
( Read more... )

Не сказать, чтобы с назревающем в моей юной душе новым конфликтом, я подалась во все тяжкие, нет. Ну разве что иногда не учила уроки, либо их делала наспех, небрежно, не практиковала скрипичные этюды и гаммы ежедневно, как положено, по часу в день. Да и вообще весна грянула вдруг — до гамм ли, когда у меня красный велик! “Школьник” “дамской” конструкции — старенький, по наследству доставшийся мне от детей тети Клавы и нуждающийся в починке раза три за сезон. А чинила его мне, конечно же, мама: она в этом знала толк: разбирала чуть ли ни до последней гайки, цепь соляркой смазывала, меняла подшипники, латала истертые шины. То же самое проделывала она и со своим мотороллером “Вятка Электрон”, едва лишь от сошедшего снега подсыхала проезжая часть Краснофлотской. Только вот что с мотороллером стало, когда она переехала на Кырля, я не помню: возможно, мебель в квартиру купила, благодаря его продаже. Зато велик мой какое-то время занимал часть обширного коридора новой квартиры, когда и меня вместе с ним туда перевезли, правда, это случилось не раньше, чем я окончила третий класс.

[Вот такой он у меня в точности был - фото из интернета]

( Read more... )

Тот учебный год, столь ярко начавшийся для меня с поступления в музыкальную школу, ознаменовался еще несколькими событиями.

Первым звеном в их цепочке стал дом на “Маяковской”, пошедший под снос, – семья тети Жени переехала на улицу Йывана Кырли в Девятом микрорайоне. Квартиру трехкомнатную, на сей раз со всеми удобствами, им дал горисполком в новой кирпичной пятиэтажке, расположенной в одном дворе с пятиэтажкой панельной, в которой за год до этого поселилась семья дяди Леши.

Тетя Женя сразу устроилась на работу в магазин “Хлеб”, что открылся на первом этаже их нового дома. “Хлеб” был одним из первых в городе магазинов “самообслуживания”, и, помимо хлебобулочных изделий, продавались в нем также макароны, мука, сахар и крупы, расфасованные в пакеты, потому-то и пригодилась тети-Женина специальность расфасовщицы аптечных товаров. Дядя Ваня продолжал работать гробовщиком, ( Read more... )

Мама дала согласие на мое поступление в музыкалку. На следующий же день после моего прослушивания она встретилась с Риммой Ивановной в заводском доме культуры/музыкальной школе и подписала необходимые документы. Потому что влюбилась. В Римму Ивановну, да. Не то чтоб влюбилась по-настоящему, как это могло быть между двумя женщинами, типа по-лесбийски так, нет: у Али порывов подобных никогда не было, насколько я знаю, да и традиционной вообще была моя мать ориентации. Просто, натура чувствительная, она “влюблялась” в разных людей, независимо от их пола, возраста, социального положения и т.п., то есть в каждого, кто на нее производил впечатление. Физического влечения притом могла не испытывать, лишь глагол такой употребляла: “Влюбилась!” — и всё тут.

( Read more... )

Две молодые училки начальных классов делили учащихся 3-го “В”. Римма Нурхаметовна только-только из декретного вышла к началу нового учебного года, готовая принять бразды правления у Нины Павловны. За “декретный” период 3 “В” вырос качественно (в соответствии с возрастом), а еще больше — количественно: за пятьдесят с чем-то душ перевалило с притоком новых учащихся из Девятого микрорайона, бурно застраивающегося, и детей новоселов девать было некуда там. Нине Павловне предстояло взять на себя новый класс, и чтоб разобраться, кто из их их подопечных перейдет в ее 3 “Г”, а кто у Риммы останется “вэшником”, записали училки имена всех учащихся на бумажки, сложили в мешок для второй обуви чей-то и тянули по очереди.
( Read more... )

Ну что же, пришло время упомянуть Куприяниху. Подружку Алину с ранней юности (а то, может, еще с детства) — то ли жили они на соседних улицах и в одну школу ходили, то ли подружились уже на заводе, куда работать устроились, едва аттестаты зрелости получили, а там самодеятельность и — в общем, обе пели. Дуэтом. У Нины был первый голос — сопрано такой, очень нежный, у Али меццо... — впрочем про маму я уже говорила, что голос ее был офигительно бесподобным. Ей бы в музучилище на вокальное отделение после школы-то сразу, а не в селеновый цех завода полупроводниковых приборов, да легкомыслия было куда больше, нежели нужды добывать хлеб своим горбом, хотя, чего уж греха таить — нужды тоже хватало. Когда и где спелись Аля и Нина — уже вряд ли значение имеет. Куда важнее, что так всю жизнь и пропели, то есть всю Алину жизнь: пережила ее Куприянова Нина Петровна, и, надеюсь, до сих пор здравствует.

Судьбы у них сложились похожими, может, поэтому и дружили всю жизнь, водой не разлить. Даже избранники оказались у них, будто их по одним и тем же критериям выбирали: оба брюнеты, оба осанисты и высоки, оба профессиональные пианисты, и на аккордеонах тоже оба шпарили виртуозно. Уж начто и фамилии оказались созвучными, словно нарочно придумали их. Где и как познакомились мой отец и дядя Владик (ставший впоследствии председателем Союза Композиторов МАССР), мне уже не узнать. Наверняка дружили они с ранней юности тоже, познакомившись в музучилище, например. Может быть, Владислав и Евгений меж собой и не переставали дружить, когда моя мама ушла от того со мной в одеяльце, но в прежней компании вчетвером после этого уже никогда не собирались, и отца моего отстранили от его роли аккомпаниатора Али-Нининого дуэта — лишь дядя Владик продолжал им играть на протяжении лет десяти — до тех пор, пока сам не ушел от жены и детей… Музыканты ведь все — если не геи, то бабники.

( Read more... )

У мамы и сомнений никогда не вызывало, что любая смена в пионерлагере имени Гагарина воспринималась мною как нечто особо желанное, и что ехала я туда с восторгом и такое получала от пребывания в нем удовольствие, что дай мне волю — жила бы все лето там. В действительности, лагерь этот я ненавидела, лишь каждый раз туда ехала с затаенной надеждой, что вот уж на сей раз все будет иначе: интереснее, веселее, самостоятельнее, романтичнее. Вопреки ожиданиям, каждая смена там все же оборачивалась обычным дурдомом, в котором я была вынуждена самостоятельно лишь искать какое-то спасение как от коллективных “психозов”, так и от индивидуальных психов. Романтика лагерей в положительном смысле явилась ко мне в полном обличье, но позже: когда я уже вышла из пионерского возраста. И о ней — той романтике — я может быть, расскажу еще позже, а пока вернусь все же к “Гагарину” — к своей третьей смене там.
( Read more... )

Отправляясь в “Гагарина” на сей раз, я гордо повязала на шею красный галстук. Представители моего поколения наверняка помнят (даже если не все в этом нынче признаются) ту особую гордость новоиспеченного члена всесоюзной пионерской организации. Никакой тут “политики”, никакого “патриотизма” — скорее, гордыня (не гордость) — осознание своей личности на более высокой ступени, по сравнению с уровнем салажат-октябрёнков, типа: я — пионерка, в четвертый класс перешла, и, значит, в лагере быть мне среди других “старшеклассников”, в “старшем” отряде — в шестом, где отдельно палаты для пацанов и девчонок, где романтически мажут зубной пастой друг друга в последнюю ночь лагерной смены. Это важно. Что может быть важнее зубной пасты, отдельных палат и пионерской организации?
( Read more... )

А на следующее лето — что, вы думаете, со мной произошло? Правильно: я снова поехала в лагерь Гагарина — в тот же самый, в черте города, за кинотеатром “Мир” — прямо напротив работающих локаторов. И ведь не сказать, чтобы я этому сопротивлялась после своего первого (не слишком удачного) опыта. Наоборот, с воодушевлением собиралась опять, навстречу новой “романтике”.

Удивительно, как забывается плохое, а как новые надежды могут вытеснить неприятные воспоминания. Даже и было что вспомнить хорошего, год спустя: к примеру, вечернюю танцплощадку. Вожатая Елизавета Владленовна, хоть, может, и не особо о детях заботилась (уж во всяком случае, не по ночам, когда у тех живот болел ни с того ни с сего, а ей спать хотелось), но она фантастически танцевала шейк под под песенку “Облади-облада” (в исполнении, конечно, не “Битлз”, а советского ВИА). И в отряде своем всех желающих “Обладе” обучила. Я-то с танцами не ладила отродясь, что-то было во мне неуклюжее — и то в шейке том насобачилась так к маминой гордости, что на праздничных посиделках она каждый раз выводила меня в круг танцующих взрослых, чтоб я отплясывала “Обладу” им на загляденье.

(Из интернета картинка, само-собой. Но пластинка такая у нас тоже была.)

( Read more... )

Посещение “параллельной реальности” оказало на всех вовлеченных неизгладимое впечатление. На Веру, наверное, больше всех: она ведь была среди нас самой младшей. То ли из-за нашего приключения в лесу, то ли она в “Гагарине” пришлась “не ко двору”, но Вера все время ревела. Просилась обратно домой.

Конечно, она скучала по маме. Это само-собой: мы все тосковали — для многих ведь это был первый в жизни отрыв от родителей, да почти сразу на месяц. А Вера такая совсем еще маленькая... Ей, может, было бы лучше в “Солнышке”, со сверстниками-восьмилетками, да и с педагогами там, кажется, повезло больше, чем в нашей “Ракете”, где и вожатая, и воспитательница, явно, не слишком любили детей. Все малыши в “Солнышке” казались со стороны такими беспечными, жизнерадостными... А в нашем отряде — куда ни глянь — одни хмурые лица. Зато мы тут с Верой, пожалуй, впервые за всю жизнь не ссорились, находясь в группе других ребятишек: большинство из которых относились к ней, как к салаге, и я своим долгом считала защищать ее постоянно. Самой мне от этого было не легче, тем более, сестра то и дело реветь начинала. И ведь не только она тосковала по дому, и мне к маме очень хотелось, но ( Read more... )

Среди любой партизанской группы непременно найдется хоть один пионер-герой. И средь нашей нашелся, призвал: “За мной, ребята!” И пошли мы за ним, правда что, как партизаны в бой. В худшем сравнении — словно “шайка людей” за Иваном Сусаниным. Колонной, в затылок друг другу дыша (кое-кто прерывисто, всхлипывая). Бесстрашней, наверное, было бы нам идти в шеренгу, плечом к плечу, держась за руки, а тут — тропа узкая: шаг в одну сторону — крапива, ветки кустарников жесткие хлещут по голым конечностям, шаг в другую — колючая проволока… Кто же знал-то из нас в первый день лагерной смены, что там, за этим высоким забором: вдруг владения Франкенштейна, а не дивизия советских ракетчиков, которые детворы не обидят? Вдруг повеяло холодом, наступила ночь. Справа — черная чаща, слева — черный забор, сверху — черное, черное небо. Как на грех, ни фонарика среди нас не нашлось на всю шоблу, ни спичек: пацаны некурящими оказались — прямо недоразумение какое-то, как таких только в лагерь пустили. Из чащи послышались уханья сов или других неведомых птиц, из травы —
( Read more... )

Лагерь был таки не совсем “взаправдашним”: от того, про который сестра Лена рассказывала с восторгом, и куда пионеркой отправляли ее каждое лето, отличался наш тем, что находился в черте города. Если конкретно, он располагался между микрорайонами Ремзавода и Дубков, в лесопарковой зоне, прямо за кинотеатром “Мир”. Любой из нас мог оттуда добраться до дома минут за пять или за тридцать, в зависимости от места жительства, и эта досягаемость понижала статус “взаправдашности”, напоминала “площадку”, откуда можно было бы, хоть и под страхом дисциплинарного взыскания, в любой момент удрать домой.
( Read more... )

Извините, долго тут не постила. Пытаюсь исправиться. Для напоминания, о чем этот журнал:

— предыдущая часть;

— начало всей саги.

Итак, продолжаю.

***

Первым делом она провела инвентаризацию туалетных принадлежностей: сколько “Хвойного” за смену измылила дочь, сколько зубного порошка “Жемчуг” убавилось в жестяной баночке. Заглянув в мыльницу, Аля нахмурилась: “Опять что ли не умывалась? — А затем баночку жестяную открыла и расцвела в улыбке. — Ну хоть зубы почистила от души!” Мне было совестно признаваться, что полбанки “Жемчуга” рассыпала я как-то нечаянно в лагерном умывальнике и, опасаясь, что дома влетит, едва не заплакала: “Жемчуг” был дорогим, стоил аж двадцать копеек, в то время как дома обычно меня призывали чистить зубы порошком “Детский” в пузатой картонной коробочке, он стоил четыре копейки. В девять лет я имела уже представление о ценах на вещи и о том, что у нас в семье лишних денег никогда не водилось.

(Тот самый "Жемчуг". Фото из интернета)

В то лето, когда я ( Read more... )

О своих первых летних каникулах я частично упоминала уже в одном из этих рассказов (когда бабушку положили в больницу, а маме каждый день приходилось на работу ходить). Была бы я беспризорником целое лето, да на счастье (если не на мое, то уж во всяком случае на мамино) профсоюзы и школы награждали особо отличившихся родителей (за плату, как правило, хоть и умеренную) путевками для их детей в пионерлагеря и на так называемые “площадки”.

( Read more... )

Помните, я тут в одном из рассказов упоминала о нашей соседке/родственнице Лизавете-алкоголичке? Та, бывало, как выпьет, так и заводит свой любимый речитатив: “Меня любили! Ох, как меня люби-иили!” А ведь вряд ли в ту пору она была старше, чем я сейчас, так что смело могу говорить о себе то же самое и оправдываться, как бы в шутку, “отклонениями возрастными” (хорошо, что не алкоголизмом: в отличие от Лизаветы Петровны, я хоть им не страдаю). Не, ну правда, любили меня, хоть я это осознавать стала тем острее, чем дальше отдалялась от себя в той поре, когда у разных людей любви ко мне было тем больше, чем я моложе, но в силу юного возраста я-то ведь и не понимала совсем, что любовь принимала порой весьма интересные формы. Вот Галина Михайловна, например, первая наша учительница, любила меня еще детсадницей, потому что она увидала во мне задатки вундеркинда. Не оправдались они — ну да ладно, любовь-то ведь не рубильник, которым захотела да отключила нафиг все электричество. А Римма Нурхаметовна — моя вторая учительница, любила меня, возможно, за то, что я на татарку похожа, и была, в общем, на людях девочкой кроткой, как большинство мусульманок. Ее я любила взаимно аж до такой степени, что анекдоты рассказывала, от которых смеяться при мне ей было грех, но уж когда дала себе волю — небось так хохотала, что у нее преждевременно начались схватки. Когда я однажды, явившись в класс с опозданием, вдруг обнаружила, что любимой Риммы там нет, а из-за учительского стола вдруг поднялась совершенно на нее непохожая женщина и строго уставилась на меня, то я сразу и поняла, что “окончен бал, погасла свечка”.
( Read more... )

Новый учебный год во втором классе Галина Михайловна начала с того, что нас всех пересадила за другие парты и тут же ушла в декрет. Сменила ее другая учительница, тоже весьма молодая — с нею с первого дня уже все было ясно: долго у нас не продержится. К своим восьми годам я научилась вдруг различать женщин перед декретом. Впрочем, может, и раньше еще знала, что именно их выдает внешне, и от чего оно происходит, но не придавала значения, либо верить совсем не желала в то, как рождаются дети, и в весь этот секс, тем более, что его вроде как не было в СССР, празднующем в тот самый год юбилейную дату.

Новую беременную звали ( Read more... )

Первая любовь поразила меня почему-то сразу к двум людям: влюбилась я одновременно — и в парня, и в женщину. С парнем все ясно и просто: что делать, когда он голубоглазый, губастенький, на щеках ямочки и на подбородке одна, улыбка такая большая, что и в небе радуга проснется, и хмурый день светлей, да к тому же он был, безусловно, отличником, а заодно командиром класса — не одна я вздыхала по нем. С женщиной — все сложнее намного. Но сначала о нем расскажу с небольшой предысторией.
( Read more... )

Тете Гале предоставили улучшенное жилье, едва она из декретного вышла. Семья дяди Леши переехала в новую двухкомнатную квартиру в Девятом.

Во всем городе лишь один микрорайон новоселами обживался, когда стали строить квартирные блоки “нового типа” — по сути те же хрущевки на шесть подъездов, пять этажей, без лифта, с тесными кухнями и прихожими, разве что комнаты не проходные да туалеты от ванных отдельно; горячая вода подавалась уже не через титаны в квартирах, а из центральной котельной — там же ее отключали на целое лето. Хрущевские и, соответственно, менее “современные” Второй и Первый микрорайоны располагались на северной окраине; откуда чуть поодаль, к западу, взялся сразу Девятый без 3-го, 4-го, 5-го, 6-го, 7-го, 8-го - теперь остается лишь предположения строить. За Девятым кончался город, и вели маршруты: один в соседнюю область, другой в деревню Медведево и дальше в «медвежий угол» «великой» России — в глухое неведомое пространство. Микрорайон стремительно строился, под лозунгом “Пятилетку за четыре года, ай да нахер — давайте за три!”
( Read more... )

Оценки за первую четверть в первом классе не выводили. К Новому году вывели сразу за полугодие. К тому времени я была уже октябренком, вполне таки способным выполнить заповедь “Октябрята — прилежные ребята”. “Я ударница!” — объявила я бабушке, придя из школы домой с табелем в портфеле, радостная, розовощекая, дышащая свежим морозом. Мама была на работе, больше хвастаться не перед кем. Бабушка прислонила к стенке ухват, которым вытаскивала из печи противень с пирогами. “Да ну-уу? — похвалила меня, хоть и не без подковырки, — а кабы отличница?” Бабушка, еще с тех пор, как я молитву запомнила наизусть с одного раза, считала, что способностей у меня выше крыши, не по зубам средней школе в рабоче-крестьянском районе, у меня ведь отец “вон какой непростой”, а я “вся в него”. Да и мои старшие сестра Ирина и брат Олег, по слухам, из четверти в четверть приносили пятерки одни. У меня ж,тем не менее, пять лишь по пению и по математике, по остальным предметам четыре, поведение примерное.
( Read more... )