ya_institutka

“Отец твой — подлец!” — внушала мне мама, едва я говорить научилась, и со мной, стало быть, можно было общаться по-взрослому. К слову, моя первая речь изобиловала дефектами: вместо “л” я произносила “в” (“вошка” — не “ложка”), вместо “р” — “д” (“дыба” — не “рыба”), но мама Аля меня понимала, хотя я ее все же, пожалуй, не очень. Сейчас, спустя много лет и пройдя через собственный жизненный опыт, наверное, понять могу, но вот от дефектов речи таки не избавилась полностью.

Аля меня родила, когда ей было 23 года — по тем временам вполне зрелая мать, ее ровесницы тоже рожали и выходили замуж еще раньше. Но Аля замуж не выходила: она получила аттестат об окончании средней школы, в котором почти одни тройки (я это узнала лишь после того, как мамы уже не стало, свой аттестат она всю жизнь прятала от меня), и пошла на завод работать. Говорила всегда мне, что в школе училась блестяще, в институт ей была прямая дорога, но пришлось идти и работать, “семье” помогать, ее давно овдовевшей матери то есть. Способности к учебе у Али имелись, но на уме было что-то иное: она куда больше любила петь, участвовать в комсомольских агитбригадах и флиртовать, ее уж в седьмом классе замуж начали звать: пришла к моей бабушке Ксении мать Славки-хохла (так сама Аля своего одноклассника называла), говорит: “Уезжаем мы, Ксенья, на родину в Киев, Славка мой наотрез ехать отказывается без твоей Алевтины”. “Да неужто!” — сказала Ксения. “Дай десять подушек в приданое, — предложила Славкина мать, — и возьму я ее к себе в снохи вот прямо сейчас”. Откуда ж моей бабушке Ксении целых десять подушек взять? Найдет две от силы, да лоскутное одеяло… Остальное, может, мукой возьмут или сухарями — Ксенья целый бидон насушила, весь готова отдать, на один рот все же в доме кормить будет меньше. А младшую дочь все равно жалко: “Пойдешь замуж за Славку-то?” — спросила ее. Аля ответила: “Не-а!”

В семнадцать она вышла из школы номер пять с троечным аттестатом - и устроилась на завод полупроводниковых приборов, в селеновый цех, в три смены работала там. После работы неизменно встречал ее Рафка-татарин — отличный парень, рыжий, кудрявый, веселый. С пустыми руками не приходил, то черемухи где-то нарвет целый веник, то купит кулек карамели или горячие беляши — их прямо у проходной продавали. 8 Марта пришел с огромной коробкой “Красной Москвы”, в которой духи и пудра в наборе, но в двух шагах от него ждал Алю Евгений с веткой мимозы. Аля вышла из проходной — и прямиком к Евгению, Рафка лишь покраснел гуще “Красной Москвы”, да запустил всею коробкой в ближайший фонарный столб.

Евгений возник на Алином пути в заводском клубе, на репетициях художественной самодеятельности. Один взгляд на него, одна песня им спетая — и всё. Потеряла девушка голову. Он брюнет, пусть не жгучий, но и не рыжий ведь, ростом на голову выше, чем Рафка, красивый, ну прям как Юрий Гуляев (артист), а поет “Надо мной небо синее, облака лебединые” даже лучше, чем Ермек Серкебаев. И на аккордеоне он виртуоз, и на пианино тоже — только коснётся клавиш огромными пальцами, как заиграет “Лунную Сонату” — у Али душа замирает, на глазах — мокро, в трусиках тоже. Рафка — че Рафка-то — парень и парень, таких полный завод, а вот Евгений — МУЖЧИНА, на восемь лет Али старше, и… ах да, он женатый. Двое детей у него.

Но жена-то ушла от него, говорил он потом Алевтине, двух детей — Олежку с Иринкой ему подбросила. ПОДБРОСИЛА — так и сказал. Вот ведь какие бабы бывают, а? Уйти от такого мужчины! Детишек подбросить! Иринке всего-то шесть лет, Олежке четыре. Евгений с детьми и родителями (отец — инвалид войны) живет за перегородкой в однокомнатной квартире в двухэтажном деревянном доме-бараке на улице Первомайской. Туда же и Аля к ним переехала, стала Олежке с Иринкой приемной матерью. Месяцев через пять или шесть я родилась.

Тут оба моих родителя, отец с аккордеоном, мама — вторая справа от него. Вторая... Была у него еще и третья, потому и стал он у нее подлецом-то, я думаю.

(Источник: журнал ilfasidoroff 12 января 2019 года.)