ya_institutka

Хронология моего повествования сильно хромает, но я ведь и говорила, что фактически на 100% ему доверять нельзя, особенно датам. Зато эмоциональной окраске моих восприятий можно доверять полностью. Упомянула вон в предыдущем отрывке, что Вера и ее родители уехали из бабушкиного дома незадолго до того, как я первый класс закончила — и ведь напутала. Переехали они раньше на год или два, чем я пошла в школу, а может, и больше, просто мое раннее детство вспоминается в стольких деталях, будто ему целая вечность была уделена.

В той самой вечности любимая бабушка Ксенья меня сильно расстроила дважды. Первый раз

это произошло от того лишь, что она волосы расчесала иначе. Должна сказать, что они у нее были роскошные: темно-русые, длинные и густые, время не трогало их сединой (в отличие от маминых, да и моих тоже), хоть и редели они постепенно. Бабушка их ни разу в жизни не стригла, мыла редко, но время от времени расчесывала гребешком, смазывая репейным маслом — сладко-пахнущим веществом, от которого волосы блестели и становились послушными. Расчесав, она заплетала их в косу, закручивала в узелок на затылке. Повязывала на голову платок, надевала очки, без которых ее и не помню практически, и такой становилась бабушкой-бабушкой, хоть картину пиши под одноименным названием, бабушка-стереотип: темная кофточка, длинная юбка, фартук, валенки, телогрейка. Но однажды она вдруг расхулиганилась: ни с того ни с сего на прямой пробор расчесалась и заплела — не одну косу, а две! Две глупых косички торчали за ее ушами огромными, неприкрытыми привычным платком, словно вызов обществу. И очки не надела ведь, и смотрела, прищурившись, хитро, улыбалась щербартым ртом. Куда-то за этой новой личиной подевалось милое лицо, вылезло пугало огородное, с косичками, как у первоклассниц, таких бабушкам не положено. И я разревелась от всего этого когнитивного диссонанса.

А второй раз еще более драматичные чувства у меня бабушка вызвала, когда дядя Леша перевозил семью на новую квартиру. На второй половине бабушкиного дома слышался шум и грохот: выносили мебель оттуда. А бабушка со своей стороны дома сидела у печи на полу, подпирая спиной стену, разделяющую две половины, и рыдала, рыдала в голос, как маленькая. А я смотрела на нее в ужасе, не в состоянии ее успокоить, и было мне страшно. “Не реви, бабушка, не реви! — кричала я. — Дядя Леша сегодня не пьяный! Не реви! Перестань сейчас же реветь!” А она лишь рыдала все громче, а мне все страшней становилось и с каждым ее завыванием все более стыдно.

(Источник: журнал

ilfasidoroff , 6 февраля 2019)