ya_institutka

Помню неплохо Сашины проводы в армию, мне тогда было лет семь-восемь-девять. На званый обед по этому поводу, как в песне, которую я тогда именно и услышала в первый раз, “собралася вся родня как-то в воскресение”. Ну в воскресение вряд ли, скорее всего, была все же суббота, потому что утро следующего дня тоже врезалось в память, как ни один понедельник не врежется. Оно стало самым первым моим впечатлением о том, что такое общественное похмелье: когда и “фонари повешены”, и “рыло стало страшное”, да еще чей-то “пиджак изодранный, на нем жир от курицы”, и “один запах на столе, а другой на улице”…

Про “фонари” я тогда ничего в самом деле не поняла, думала речь идет о фонарях на столбах вдоль “улицы улицы” улицы Маяковского, которые по вечерам освещали дощатые тротуары, а утром повисли понуро, потому что им тоже вдруг стало невмоготу, как и гостям, ночевавшим у тети Жени, которые будто все враз угорели. И насчет запахов не поняла я тогда: на столе запах был — от всего, что там еще оставалось неубранным из “жареного пареного разного копчения” — всем, чем гости на вечеринке угощались с большим аппетитом, а утром уже не хотели. Другой запах — “на улице” в моем представлении почему-то был связан с дракой, состоявшейся уже так поздно, что я ее помнить могла лишь сквозь сон. Драка была настоящая, как в лучших семейных традициях, уходящих корнями так далеко, что даже моя старая бабушка вспоминала слова своей старой бабушки: “Это какое ж гулянье, если без драки-то! Все веселье коту под хвост!” И вот оно — хмурое, очень хмурое утро после гулянья с дракой, в комнате много людей, но не слышно ни звука от них, тишина над столом висит понуро, как фонари на улице.

Хлопает дверь — в комнату входит нетвердой походкой хозяин дома. Он во двор выходил курить “Приму”: первым делом с утра у него папироса, все остальное потом. Дядя Ваня чешет плешивую голову, озирает присутствующих за столом: “Мать-ма-аать!” — говорит тете Жене, и той ясно все без дальнейших слов. Через миг разливают молча: в рюмочки водку, в стаканчики огуречный рассол. Не прими, бог, за пьянство, прими за лекарство!

Облегчение приходит сразу, но разговор не клеится все еще, цельные фразы не строятся, пока наконец кто-нибудь не озвучит вопрос: “А драку-то помните?” Дальше вопросы себя ждать не заставляют: кто кому в морду заехал, кто там в канаву упал, чей порвали пиджак, кто полено схватил да гонялся с ним по двору — и вот опять весело всем, ржут, как лошади. И песню про улицу требуют спеть, и кому-то вот прямо тут до зарезу нужны “карандаш и ручка”, чтобы слова на память списать.

Все требования (кроме “карандаша и ручки” — то и другое уже несет Надя, а заодно несколько вырванных из тетради листков) предъявляются к Але. Ей еще раньше списал кто-то слова, я даже помню бумажку, как строчки плясали по ней без запятых, о которых тогда вряд ли я думала (синтаксис мы еще в школе не проходили):

“Было нам у тетушки всяко угощение
Жареное пареное разные копчения
Яйца со сметаною да винегрет с сардинами
И свинина жарена прямо с апельсинами…”

На столе у тетушки Жени все наличествовало в изобилии, кроме апельсинов — их сезон еще не наступил: Саша уходил служить осенью — апельсины появлялись как дефицит только к Новому году.

На вечеринку Аля пришла со своим новым аккордеоном, перламутрово-зеленым “Орионом” на три четверти. “Почему на три, а не полный, на все четыре?” — спрашивали ее. “Танюшке легче на нем будет учиться играть”, — отвечала мама, ей втемяшилось в голову, что я пойду по стопам отца, хотя тот был пианистом вообще-то, на аккордеоне играл лишь постольку-поскольку. От пианино я и сама бы не отказалась — предмета мой завести ко всем подружкам, у которых оно в доме имелось. Но у нас с Верой были только игрушечные: мое черное, похожее на настоящее в миниатюре, Верино — красное плоское, как рояль без ножек. Я без труда подбирала на них незатейливые мелодии: “Чижик-пыжик”, “Мишка с куклой”, “Маленькой елочке”... Вера лишь по клавишам стукала: у нее слуха не было. А вот аккордеон меня не привлекал вообще, разве что более усовершенствованной клавиатурой, нежели на наших игрушках, и я порой развлекалась тем, что играла на нем, как на пианино, если кто-то меха растягивал. Не исключено, что и мама предпочла бы купить пианино мне, да только откуда ей было денег взять на такой дорогой инструмент. Может, и аккордеон купила поэтому на три четверти — полный стоил дороже. Либо из чистого эгоизма Аля купила его для себя самой: ей был удобнее маленький, так как она была худенькой и невысокого роста, да и к чему полный-то ей: знала на нем три аккорда, и хватит, в теплой компании и это аккомпанемент. Зато как она пела, боже ты мой… Голос мамы моей был бесподобен. И я буду о нем говорить еще и еще...

Сашу забрали служить на Балтийский флот, может быть, из-за роста как Дядю Степу у Михалкова:

Для таких, как вы, людей
Не бывает лошадей,
А на флоте вы нужны -
Послужите для страны!

Месяца через три-четыре Саша вернулся в красивом бушлате и в бескозырке: комиссовали его, обнаружилась астма.

На фото - мама, Вера и я, но не на Сашиных проводах, а на свадьбе у тети-Галиной сестры Риммы.

В качестве бонуса к этому кусочку воспоминаний предлагаю слова песни “Улица широкая” в том варианте, каком их однажды записал кто-то на бумажку для моей мамы:

Приглашен был к тетушке я на день рождения
Собралася вся родня как-то в воскресение
Тетушка как правило каждый год рождается
Вся родня у тетушки выпить собирается

Припев:
Эх улица улица улица широкая
До чего ж ты улица стала кривобокою

Было нам у тетушки всяко угощение
Жареное пареное разные копчения
Яйца со сметаною да винегрет с сардинами
И свинина жареная прямо с апельсинами

Припев.

Сначала шли рюмочки а потом стаканчики
А потом в глазах моих заплясали зайчики
Обнял я жену свою да за широку талию
А потом и заодно тетушку Наталию

Припев.

Утром встал я раньше всех
Морда вся украшена
Фонари повешены
Рыло стало страшное
Весь пиджак изодранный
На нем жир от курицы
Один запах на столе
А другой на улице

Припев.

(Источник: журнал

ilfasidoroff , 1 февраля 2019)