Шитьё-битьё

Всплывают другие воспоминания о раннем детстве, где мы с Верой строим “домики” из одеял и подушек в том углу комнаты, где возле печки перпендикулярно стоят две железных кровати: “большая” (полутораспальная) с “шишечками” — мамина и маленькая с зелеными прутьями спинок — моя, над обеими тонкие коврики с бахромой по краям. Не помню рисунков на ковриках тех я; другие два, тоже тонкие, но побольше размером из плюшевой ткани:  красный с тремя русскими богатырями и желтовато-зеленый с оленями — появились чуть позже, когда их привезла тетя Галя из Сухуми, они с Верой как-то раз туда ездили отдыхать. Так кровати стояли у нас, когда дядя Леша, тетя Галя и Вера уже переселились на другую половину пятистенного дома, бабушка заняла комнатушку за перегородкой, где раньше жила квартирантка, а мы с мамой спали в “зале”. Спинки железных кроватей облагались подушками, поверх накидывалось покрывало — о, сколько трудов в строительство вкладывались, наконец получался “домик”, в котором Вера и я создавали “семью — ячейку общества”: она была мамой кукле и желтому плюшевому медвежонку, я папой — по добровольному выбору, так уж мне нравилось изображать главу семьи — дядю Лешу, когда тот напивался в стельку.

Вера шила “детям” наряды, то есть не имитировала шитье, а ловко орудовала иголкой и ниткой, даже примерялась не раз к бабушкиной старой швейной машинке и к большой Коки-Паниной с ножным рычагом. А я бумагу резать любила, сперва из газеты снежинки, как в садике научили, потом человечков и одежки для них. “Закройщицей будет!” — верила мама, но она ошибалась, в последствии я даже с уроков труда-домоводства, где нас учили шить и кроить, под любым предлогом сбегала: так у меня получалось все плохо — я не хотела позориться.

У Веры, и правда, гены были от “нашей породы”, то есть передались ей от папы Леши, хоть сам он, конечно, не шил: не мужское дело, не в те годы родился, когда такое занятие для парней не считалось зазорным, зато в семье его шили почти все остальные, даже если, как моя мама, к примеру, делали это редко и неохотно. Она не умела шить модных одежд, даже по выкройкам из журнала “Работница”, но таки неплохо владела иголкой, лучше всего удавались ей вышивка и переделка старых вещей во что-нибудь эдакое, о чем она говорила с подчеркнутой гордостью: “Из говна конфетку!” Искусно подтачивала мои старенькие пальто каким-нибудь плюшем, меняла подкладку и пуговки —  и вуаля — получалась новая вещь, и не какой-нибудь ширпотреб, такой в “Детском Мире” не купишь, и мне не стыдно было носить еще год-другой. А уж какие она мне создавала костюмы на утренники! Воспитатели в садике и учителя в школе только ахали от восхищения. Если была я снежинкой, то самой воздушной, если белочкой, то с рыжим хвостом —  настоящим, лисьим, откуда у нас лисий хвост появился — не помню (сейчас бы в “гринписовских” целях убила дарителя), но тогда служил он нам несколько лет верой и правдой, для каких только карнавальных костюмов мы ни использовали его. Помню в классе четвертом послужил он хвостом коту в сапогах, которым я нарядилась: часть костюма (ботфорты, шляпа и бархатный плащ) нам одолжили Калинины, у которых сын Саша (друг детства и юности, речь о нем позже пойдет, наверняка), чуть постарше меня, наряжался на елку котом на год раньше. Остальной наряд мама усовершенствовала: белая блуза, жилетка расшитая бисером, лакированный черный широкий пояс с пряжкой, в красные ботфорты заправлялись мои зеленые штаны с начесом, сзади к ним пришивался пушистый лисий хвост. Завершала ансамбль маска кота, купленная в промтоварах. За лучший костюм на елке Дед Мороз вручил пистолет мне в подарок (без задней мысли и без намеков, ибо понятия не имел Дед Мороз, что котом нарядилась девочка).

У Веры наряды были скромнее (и без гендерных перегибов) — ими мама не занималась, времени лишь на мои хватало, и так по ночам приходилось шить к утренникам, времени не хватало на все. Шил ли кто Вере наряды на елку, или покупали готовые, я не помню, но в обычные дни одевалась она всегда лучше: платья шила ей Кока Паня хорошие, так что Вере даже без “наших генов” было с кого брать пример. В детстве Вера не понимала, как так можно девочке не любить шить вообще, и порой она чисто по-детски проявляла жестокость, высмеивая мои одежки для пупсиков и мои швы наизнанку. Взрослые надо мною смеялись за мои “руки-крюком” — они даже зрелым умом не понимали, как я могла уродиться такой. Я злилась на Веру,  и мы ругались, потом дрались кулачками, плевались, царапались и щипались, потом хватала она все свои куклы-тряпки, бежала в дом через дорогу. И прибегала спустя полчаса — подулась и хватит, на дольше ее не хватало, и мне приходилось мириться, хотя я-то такой уж отходчивой не была, но она ведь сестра моя младшая. Скрещивались мизинчиками и проговаривали:

“Мирись-мирись:

Больше не дерись!

Если будешь драться:

Не возьму купаться!”

Причем тут купание - ХЗ.

На фото нам, если не ошибаюсь, 4 и 5 лет соответственно.

(Источник: журнал ilfasidoroff , 18 января 2019)
 

Сухари да плюшки

Возможно, назрел у кого-то вопрос о других моих сестре и брате. Все же с Верой формально родными мы не были, а с ними, как ни крути, — один общий родитель. Забегая вперед, скажу, что наши пути с Ириной и Олегом пересеклись лишь спустя несколько лет после того, как мама Аля ушла от Евгения со мною в одеяльце. Зато с раннего детства меня окружала куча двоюродных: три сестры и три брата: тети-Женины и тети-Клавины дети. Ребенком они все любили меня без всякой предвзятости, не важно им было, чья я дочь, есть ли отец у меня и т.д., ибо сами были детьми, самая старшая лишь на десять лет меня старше, ее определили мне в крестные. Да, ведь забыла сказать я, что крестили не только Веру, но и меня, правда, втихаря от отца: он был против.

Люда (крестная), Сережа и Лена чаще других со мной виделись: мама Аля, что ни выходной, забирала меня на “Луначарского”, где жила семья тети-Клавина, лишь у них из всей нашей родни была квартира с удобствами, то есть с унитазом и ванной. Горячую воду грели титаном, там ребенка купать было легче, чем в доме у бабушки, где даже водопровода не было. Тети-Клавиным детям нравилось это мероприятие, и на протяжении последующих нескольких лет встречали они нас с мамой радостно, бежали навстречу со всех ног, едва завидя в своем дворе Алю со свертком, впереди всех Сережа: “Уга-аа! Танюшка пгиехала!” Он, как и я, букву “р” не выговаривал, но картавил иначе и любил меня больше всех. Хватал сверток из Алиных рук, играл со мной минут двадцать, а потом шел во двор к пацанам: куклы — все ж не мальчишечье дело, даже если живые, в них толку мало, тем более, если не говорящие. Когда говорить научилась я все же, моя речь была скуповата, двоюродные, наигравшись быстро, сажали меня в кладовку своей хрущевки на улице Луначарского, давали мешок с сухарями и мешок тряпок — и я там могла целый день просидеть, никому не мешая, развлекалась самостоятельно. О, как мне нравились сухари тети Клавы: вкуснее, чем у моей бабушки: та хлеб сушила ржаной, уже заплесневелый, большими кусками на противне на полатях у печки, а тетя Клава сушила белый, слегка зачерствевший, в духовке, нарезанный ровными кубиками. И тряпки мне нравились тоже: их было много, расцветок самых разнообразных. Была тогда мода на коврики из ленточек разноцветных: их плели бабушка Ксенья, тетя Клава и тетя Женя, и мешки с узкими лентами, либо с тряпками под под них приготовленные, имелись в доме у каждой.

Вот так я и сидела в кладовке, в чудной позе: ноги в коленях согнуты и вокруг попы закручены, как у какого-то йога, сухари себе грызла, из мешка доставала тряпки одну за другой, их разглядывала, а затем на шею зачем-то вешала. Как представлю такую картинку — ребенка весьма себе странного: сидит неподвижно не час и не два, готова весь день провести в одной позе, есть не просит, игрушек не требует, грызет сухари — да это же просто дебил какой-то! А мои родственники умилялись: “Не ребенок, а золото, никому не мешает!” Мама, видя кучу тряпиц на моей шее, вообще радовалась: “Вырастет — будет портнихой!” (Карьеру “закройщицы” она мне чуть позже пророчила, ошиблась в обоих случаях.)

Аля, должно быть, охотно меня сбагривала на выходной к родственникам и уматывала в какую-нибудь сельскую местность с концертом заводской самодеятельности, либо ходила в кино с друзьями или на лыжах кататься, ведь была молода, энергична — вот уж кому развлечений хотелось. А мне вполне нравилось гостить на “Луначарского”: там топили титан по субботам, все мылись в ванной — не вместе, конечно, по очереди, хоть меня иногда купали с Леной, да тетя Клава и дядя Петя мылись вдвоем подолгу. В квартире их было тепло и уютно, зимой всегда батареи горячие, не надо топить печку, которая за час-другой остывает. Там встретила я не один Новый год, провела не один день зимних каникул, дед Мороз приходил туда на квартиру с мешком подарков, заставлял хоровод водить возле елки (не вокруг нее, так как в комнате из-за тесноты елку в угол всегда ставили), просто так не дарил ничего, заставлял меня песню спеть или стих прочитать, наизусть выученный к утреннику. Дедом Морозом, как выяснялось потом, была тетя Клава, отыграв эту роль, сидела на кухне, счищала куском ваты румяняц со щек, наведенный яркой помадой.

 

Летом Люда, Лена, Сережа и еще толпа их дворовых друзей меня брали на речку купаться, тащили с собой надувные шины (цветные плавательные круги и матрасы появились позже). Ни один взрослый не сопровождал —  ходила толпа ребятишек к реке с омутами, с опасным течением — и хоть бы хны, взрослых вообще в дни каникул там целый день не было видно, дети сами себе предоставлены. После купания шли в библиотеку, набирали книжек охапки, но читали не все — сам поход туда был мероприятием. Что ели, что пили мы там целый день — не помню (лично я сухарями вполне была счастлива), зато по выходным тетя Клава пекла плюшки, посыпанные сахаром, о боже, какое объедение!

Пока тетя Клава тесто раскатывала, я рядом сидела на табуретке, слюной исходила, не могла дождаться, когда она первую партию плюшек вынет из духовки горячими. Поглядывала на меня порой тетя Клава, слушала, как я “не по-русски” картавлю, что-то недоброе нет-нет, да промелькнет в ее взгляде: ох, дочь-то я не того, кого ей хотелось бы... Как было всем хорошо, будь моим отцом Рафка, не картавила б я, да и была бы красивей небось, такой ведь могла получиться “получистокровной кудрявой рыжей татаркой”, а тут нет-нет да промелькнет во мне некая “интеллигентность гнилая”: “Ох, нет, не наша!” — вздохнет про себя тетя Клава, но плюшками все равно накормит досыта.

Почему-то в тех выходных на “Луначарского” я совсем почти не вижу Веры. Может быть, Кока Паня препятствовала, может, тетя Галя ее отпускать от себя не хотела, а может, тете Клаве и одного лишнего рта было многовато, ведь у нее и своих трое...

 

(Источник: журнал ilfasidoroff , 20 января 2019)